«На бойком месте» Островского щелыковцы в шутку называют «кормильцем». Но это правда: только благодаря тому, что 150 лет назад, в 1848 году отец великого драматурга, оставив службу, купил себе -- в числе прочих имений -- сельцо Щелыково, сегодня сотрудники музея-заповедника регулярно получают свою маленькую зарплату и жизнь вокруг еще теплится. А большинства деревень, что стояли среди заволжских лесов еще тридцать лет назад, больше нет.В последней трети XVIII века Щелыково было частью большого имения предводителя костромского дворянства генерал-майора Федора Кутузова. При нем построили сохранившуюся сегодня церковь в Николо-Бережках -- двухэтажное каменное здание, завораживающее городской классической стройностью среди диких лесов и полей. Рядом кладбище, на котором удивляет количество могил погибших по пьяному делу молодых парней. Подле церкви похоронен и сам Островский: он умер солнечным июньским днем за работой в своем кабинете...При Кутузовых усадьба была другой -- недавно найдены остатки фундамента большого барского дома и регулярного французского парка с гротами. Но еще в царствование матушки Екатерины дом сгорел, и на горке поставили другой, временный, который без перестроек и дожил до наших дней -- таких, почти не тронутых временем и людьми деревянных домов восемнадцатого века в России почти не осталось... В этом уютном и маленьком особнячке -- семь комнат внизу да детские наверху -- жило большое семейство Островских, приезжавших сюда каждое лето по окончании театрального сезона. Островский любил гостей: бывали в Щелыкове именитые писатели и актеры из Москвы, но и безвестные провинциальные комедианты заходили -- в буквальном смысле -- пешком из Кинешмы. Александр Николаевич сбегал от шума работать в парк -- там, в двухэтажной беседке, он и писал пьесы, переводы, статьи, зарабатывая деньги. Гости и домочадцы ездили на телегах в лес: пока господа пили чай из самовара, дворня набивала кадушки грибами. Рыбу ловили: господа спортивно, на удочку, крестьяне -- бреднем. Деликатесы на именины -- копченый окорок например -- заказывали у Елисеева, а домашние разносолы ели в будни. По вечерам сидели на террасе или в маленькой гостиной, пели романсы, музицировали. Пили много, и жена Марья Васильевна, дама с тяжелым характером, была этим очень недовольна -- до скандалов. Хозяйство велось вяло -- дачники, одним словом.Отец Александра Николаевича выкупил Щелыково из Опекунского совета: оно было заложено наследниками Кутузовых. Хозяин он оказался хороший, и при нем имение в сто десять душ приносило доход. После его смерти вдове -- мачехе драматурга -- управляться с поместьем стало тяжело, а отмена крепостного права разорила ее окончательно. Поэтому она с ра
в его имении надеются починить крышу
К 175-летию со дня рождения Александра Николаевича Островского
АННИ ЭРНО «ОБЫКНОВЕННАЯ СТРАСТЬ». ПОВЕСТИ. М.: «КСТАТИ», 1998 Г., 208 С. Книги имеют свою судьбу, и судьба быть прочитанной в транспорте -- не худшая из них. Изящная книжечка с рисунками Матисса -- первый перевод на русский язык современной французской писательницы, настолько известной у себя на родине, что издатели рискнули поставить на обложке знак: «бестселлер». Одна из повестей -- о любви, даже о страсти стареющей женщины к женатому мужчине, к тому же еще и русскому. Иногда, впрочем, читателю кажется, что она так безумно любит из-за наслаждения самими своими чувствами к нему. Как говорят девушки: «Я его люблю, чтобы было о чем рассказать подруге». А здесь -- чтобы было о чем написать в книге. Другая повесть -- воспоминание о детстве: 1952 год, частный католический пансион, болезненное ощущение себя и родителей провинциалами, желание повзрослеть. Между прочим, «их» 1952 год очень похож на «наш»: та же коммунальная теснота, раздельное обучение девочек, истовая вера неважно во что, а главное, чувства и взгляды на жизнь 12-летней прилежной ученицы. Обыкновенная женская исповедальность. К слову, когда издательница показала книжку русским феминисткам, те буквально взвились на дыбы: «Женщина хочет мужчину? Какой позор!»Рубрику ведет Игорь СЕМИЦВЕТОВ
Огонек: СЕЛЬЦО ЩЕЛЫКОВО, ИЛИ УВИДИМ ЛИ МЫ НЕБО В АЛМАЗАХ? Лучшее 2008 обсуждение Весь номер СЕЛЬЦО ЩЕЛЫКОВО, ИЛИ УВИДИМ ЛИ МЫ НЕБО В АЛМАЗАХ?Что мы читаем...Евгений РЕЙН -- поэт: -- Нынешняя зима довольно бесплодно прошла для меня, я болел, зато каждый день читал. Я прочел едва ли не все основные книги русской литературы: письма Пушкина, дневники Толстого, «Анну Каренину», «Дневник писателя», Достоевского, всего Чехова. А из новых книг на меня произвели впечатление книга-эссе Сюзан Зонтаг и роман Аготы Кристоф «Толстая тетрадь» -- просто великолепное произведение. Как всегда, читаю много стихов. Из того, что публикуется в наших журналах, очень понравилась подборка Инны Лиснянской в «Новом мире». Мое ежедневное чтение -- это Баратынский, Вяземский, Пушкин, Державин. Сегодня мне дали книгу Бродского «Труды и дни», и хотя я сам там напечатан, буду ее перечитывать.Петр ВАЙЛЬ -- литератор, ведущий на радио «Свобода»: -- В силу специфики своих занятий я читаю то, с чем в настоящее время вожусь. А вожусь я с книжкой, которая будет называться «Гений места». Это книга о разных городах мира, каждый из которых сопряжен с той или иной культурной фигурой. Это может быть композитор -- как Вагнер с Мюнхеном, либо художник -- как Ривера с Мехико, либо киношник -- как Феллини с Римини или Чарли Чаплин с Лос-Анджелесом, но, конечно же, преобладают писатели. Все-таки я из литературоцентристской страны -- из России, хотя и пытаюсь все время от этой литературоцентричности отойти. И соответственно читаю про тот город и про ту культурную фигуру, о которой сочиняю. В данный момент речь идет о Нью-Орлеане с Теннесси Уильямсом и Нью-Йорке с О. Генри. Последний выбор был самым сложным. Нью-Йорк я знаю лучше, чем любой другой город мира, я прожил там 18 лет, исходил его вдоль и поперек, и для меня было несомненно, что репрезентант Нью-Йорка именно О. Генри. Нью-Йорк по отношению к другим городам это как Шекспир по отношению к другим писателям. А О. Генри показал все величие и ничтожество человека в антураже этого грандиозного города. Англоязычные переводы у нас в большинстве своем совершенно чудовищны, приходится все читать в оригинале.Что касается «промежуточного чтения» для отдохновения, то это «Русские заветные сказки» Афанасьева с приложением соответствующих пословиц, поговорок и соответствующих комментариев -- издание блистательное, чтение захватывающее. Книга вышла в той же серии, что и поэзия Баркова и русский эротический фольклор со всякой ненормативной лексикой. Афанасьевские «Заветные сказки» при советской власти, естественно, не издавались, а их действительно надо прочитать каждому, кого интересует самосознание русского человека, его судьба и история. Все рамки наших представлений о русском народе раздвигаются невероятно.Дарья МИТИНА -- депутат Государственной думы от фракции КПРФ: -- Во-первых, я читаю все, что касается Наполеона. Как это началось с детства, когда я прочитала книгу Тарле, так и продолжается до сих пор. Правда, последнюю изданную у нас биографию Наполеона Эмиля Людвига я, хотя и купила, еще не успела открыть. Почему-то самые поверхностные книги о Наполеоне бывают у французов, потом идут американцы. Вообще я неожиданно пристрастилась к мемуарной литературе. Наконец-то прочитала мемуары Черчилля. Несмотря на то, что это великолепная книга и у него очень тонкий анализ, его взгляд на Россию и русских страдает тем же, чем страдают взгляды любого иностранца -- неадекватностью. Сейчас дочитываю книгу мемуаров кардинала де Реца. Это в основном психологические портреты его современников, включая обоих знаменитых кардиналов -- Ришелье и Мазарини. Очень интересны парламентские дебаты тех времен, мимо чего я, конечно, не могла пройти, да и вообще XVII век -- это моя любовь. На развлекательную литературу времени у меня совершенно не остается. Художественную я больше почему-то перечитываю. Недавно перечитала «Ярмарку тщеславия» Теккерея и взялась за «Соборян» Лескова. В школьном возрасте все мои попытки прочесть его заканчивались ничем на первых двадцати страницах, а тут вдруг пошло достаточно весело. Ну и, конечно, очень много времени уходит на чтение прессы. Из газет люблю «Независимую», из оппозиционных «Правду-5», в которой и сама часто публикуюсь, а вот «Советская Россия» стала сейчас очень скучной.Ирина ЕФИМОВИЧ-ПЬЕЦУХ -- директор галереи «Сегодня»:-- Массу литературы я прочитываю в деревне, когда мы живем там полгода, а в Москве, поскольку у меня галерея и мне приходится бегать, и как говорит мой муж, Вячеслав Пьецух, «устраивать чужое счастье», -- времени хватает только на периодику. Поскольку люди мы немолодые, то читаешь или друзей, или перечитываешь классику. Из первых запомнились произведения Николая Шмелева и замечательные заметочки Анатолия Приставкина -- «Праздник в чужом городе». Очень понравились воспоминания Эммы Герштейн «Надежда Яковлевна» и Людмила Петрушевская «Маленькая Грозная» во втором номере «Знамени» за этот год. Давид Самойлов там же, которого я просто обожаю. Читаю, конечно, мужа, я абсолютный патриот его творчества, что, наверное, не оригинально. Последнее, что я прочитала, это то, что он написал для «Московских новостей» -- четыре цикла (по временам года) «Деревенских дневников».Вячеслав ПЬЕЦУХ -- писатель: -- В последнее время взял моду читать несколько книг одновременно, перескакивая с одной на другую. В данном случае это две молодогвардейские серии ЖЗЛ -- жизнеописание Исаака Ньютона и переводная биография Эдгара По. Книги 1987 года, хотя купил я их буквально неделю назад. На складе они, что ли, там лежали? А из того, что вышло только что, -- переписка и дневники Франца Кафки.Книги неделиЖЕНЩИНА СТАЛИНСКОГО РЕЙХАТАТЬЯНА ОКУНЕВСКАЯ «ТАТЬЯНИН ДЕНЬ». М.: «ВАГРИУС», 1998 Г., 448 С. («МОЙ XX ВЕК») «Борис не дал сказать ни слова, бросился обнимать, целовать, хотел лечь в постель одетым, в сапогах, когда он их снял, в комнате стало удушливо от запаха, а потом из его горла вырвался мат... Как я не умерла от невероятности происходящего и стыда!»Это -- описание первой близости актрисы Татьяны Окуневской с ее будущим мужем, знаменитым сталинским писателем и журналистом «Правды» Борисом Горбатовым. Что мы знаем об отношениях мужчин и женщин сталинской эпохи? Воспоминания кинозвезды и эталона красоты того времени многое добавляют в наше знание.То вознесенная в «высший кремлевский свет» партийцев, чекистов, хорошеньких актрис и приближенных писателей, то низвергнутая в пропасть тюрем и лагерей, Т. Окуневская строит свои мемуары как череду эпизодов, что -- вроде «перестроечного кино» о блеске и нищете сталинизма. Наверное, подобную жизнь и нельзя пересказать подряд.Вот папа, как она потом сама узнает на Лубянке -- бывший жандармский офицер, рассказывает девочке о гнусности советской власти и одновременно боится доноса соседей по коммуналке. Вот гнусные приставания влюбленных в нее мужчин, начиная с самого нежного возраста. Но до поры до времени спасает то «дядя Бухарин», то тот же папа. Время, когда они сгинули в репрессиях, случайно совпадает с выходом первых фильмов Окуневской, приглашением ее в театры, известностью и славой. Вместе со своим новым мужем, писателем Б. Горбатовым, она ведет обеспеченную жизнь советской номенклатуры и одновременно пытается узнать на Лубянке о судьбе папы, двоюродного брата, друзей. Все перемешано: съемки и грязные приставания режиссеров, Дом творчества в Переделкино с грязноватым и несимпатичным Костей Симоновым, периодически пытающимся ее соблазнить, мужний «Мерседес» и дача в Серебряном Бору, аресты близких, влюбленности, когда нельзя устоять перед мужским безумием...Во время войны Т. Окуневская поет в фильме «Ночь над Белградом» гимн партизан, который тут же начинает распевать вся страна. Сразу же после войны она едет на заграничные гастроли, где пользуется бешеным успехом. Ей дарят женский браунинг, ранее принадлежавший Еве Браун, в нее влюблены послы и генералы, маршал Тито предлагает ей руку и сердце, но Тито далеко, и более удачливым оказывается югославский посол в Москве, Лаврентий Берия «готовит» ее для самого Сталина, но пару раз пользуется ею и сам. У нее своя машина, кремлевский распределитель, она дружит с молодым сотрудником индийского посольства, у нее дача в Переделкино, пропуск на празднование Пасхи в патриарший собор... Все обрывается враз. После ареста Зои Федоровой и Руслановой берут и Окуневскую -- «за связь с иностранцами».Вторая серия этого «фильма-жизни» -- тюрьма, лагеря, новые знакомые, попытка выжить. Ее допрашивает сам министр Абакумов, некогда ею отвергнутый. Здесь все смешано не меньше, чем на воле: в соседней камере жена Молотова Жемчужникова; жена артиста Чиркова -- тюремная «наседка-провокаторша»; труд на лесоповале чередуется с триумфами в лагерной самодеятельности, приставания чекистов с влюбленностями в товарищей по несчастью. Окуневская и в неволе не изменяет самой себе, оставаясь в первую очередь Женщиной. Только через год после смерти Сталина ее привозят на Лубянку для пересмотра дела и освобождают. Сорокалетняя актриса выходит на свободу и видит совершенно иную жизнь, чем была шесть лет назад, когда ее посадили. «Большой сталинский стиль», эталоном которого она сама была, исчез без следа. На улицах грязь, пьянство, мат, какой-то полулагерный жаргон, в луже лежит пьяный человек интеллигентного вида, а все его обходят и куда-то бегут. Прежней жизни нет и в помине, и не понятно, какой будет новая.Кино закончено. Следующие пятьдесят лет жизни в него не вошли. Трогательна «перестроечная» ругань авторов советской власти, лживой, некультурной, двуличной... блестящей. Прекрасная женщина так и не поняла, что именно и, главное, ради чего творили с ней все эти мужчины. Да они и сами не понимали.
